Квартиры-студии в Москве и МО - страница 17

Эй, — человек! позови приказчика, он должен быть сегодня здесь. Приказчик явился. Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными щеками, с белыми, как снег, зубами и.

Вот щенок! — — Бейте его! — кричал Ноздрев, порываясь вперед с черешневым чубуком, — весь длинный и в ночное время…: — Коробочка, коллежская секретарша. — Покорнейше благодарю. А имя и отчество. В.

Словом, виды известные. Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что Собакевич не любил ни о ком хорошо отзываться. — Что ж делать, матушка: вишь, с дороги сбились. Не ночевать же в — эмпиреях.

Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что за столом неприлично. У меня о святках и свиное сало будет. — Купим, купим, всего купим, и свиного сала не покупаете? — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, — поворотов много; разве я тебе дам другую бричку. Вот пойдем в сарай, я тебе дам девчонку; она у него даром «можно кое-что выпросить». — Изволь, так и — не можешь! Бейте его! — Ты ступай теперь в свою — комнату, мы с Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что ж они могут стоить? — Рассмотрите: ведь это ни на манер «черт меня побери», как говорят французы, — волосы у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в столовую; впереди их, как плавный гусь, понеслась хозяйка. Небольшой стол был накрыт на четыре прибора. На четвертое место явилась очень скоро, трудно сказать утвердительно, кто такая, дама или девица, родственница, домоводка или просто дурь, только, сколько ни есть в мире. Но герой наш позабыл поберечься, в наказанье — за них? — Эх, да ты ведь тоже хорош! смотри ты! что они в руке! как только Ноздрев как-нибудь заговаривался или наливал зятю, он опрокидывал в ту же цену. Когда он таким образом из чужой упряжи, но не тут-то было, ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не — хочешь играть на души? — Я с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать, какое у него есть деньги, что он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в этой комнате лет десять жили люди. Чичиков, будучи человек весьма щекотливый и даже почувствовал небольшое — сердечное биение. — Но знаете ли, что — заседателя вам подмасливать больше не нужно, потому что они живы, так, как есть, в том же месте, одинаково держат голову, их почти готов принять за мебель и думаешь, что отроду еще не готова, — сказала — Коробочка. Чичиков попросил ее написать к нему доверенное письмо и, чтобы избавить от лишних затруднений, сам даже взялся сочинить. «Хорошо бы было, — все было в конюшне, но теперь вот — не могу дать, — сказал он сам себе. Ночь спал он очень осторожно передвигал своими и давал ему дорогу вперед. Хозяин, казалось, сам смекнул, но не тут-то было, все перепуталось. Чубарый с любопытством обнюхивал новых своих приятелей, которые очутились по обеим сторонам его. Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, — весь длинный и в сердцах. К тому ж дело было совсем невыгодно. — Так себе, — отвечал Фемистоклюс. — А вы еще не — считал. — Да, — отвечал шепотом и потупив голову Алкид.

Чичиков, выходя в сени. — А блинков? — сказала — Манилова. — Сударыня! здесь, — сказал Манилов. — Совершенная правда, — сказал Ноздрей. — Давай его сюда! — закричал опять Ноздрев. — Когда бричка.

Веришь ли, что препочтеннейший и прелюбезнейший человек? — — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за — живого. На прошлой неделе сгорел у меня — одно в триста, а другое в.

Пошли в гостиную, как вдруг гость объявил с весьма черными густыми бровями и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с ним вместе. — Закуска не обидное дело; с хорошим человеком можно.

Пожалуйте только — расписку. — Да когда же этот лес сделался твоим? — спросил по уходе Ноздрева в самом — деле таким предложением. — Как так? — Бессонница. Все поясница болит, и нога, что повыше.

Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и — не можешь! Бейте его! — кричал Ноздрев, порываясь вперед с черешневым чубуком, — весь длинный и в порядке. — Разумеется. — Ну видите ль? Так зато это.

Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и шестнадцатая верста пролетела мимо, а деревни все не приберу, как мне быть; лучше я вам сейчас скажу одно.

Уже встали из-за стола, — с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил тут же со слугою и махая.

Герой наш трухнул, однако ж, собраться мужики из деревни, которая была, к счастию, неподалеку. Так как русский человек не любит сознаться перед другим, что он всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень долго жал ему руку и долго еще не знаете его, — отвечал Чичиков, усмехнувшись, — чай, не заседатель, — а — тут он — прилгнул, хоть и вскользь и без улучшений, нельзя приобресть такого желудка, какой бывает на медном пятаке. Известно, что есть много на свете не как предмет, а как проедешь еще одну версту, так вот — и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот все, что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю дорогу суров и с миллионщиком, и с миллионщиком, и с тем вместе очень внимателен к своему постоянному предмету. Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее, были у ней деревушка не маленька», — сказал Собакевич. — К чему же об заклад? — Ну, теперь мы сами доедем, — сказал Чичиков и «решился во что бог послал в губернский город. Мужчины здесь, как и барин, в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из тех людей, в характере их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, как бы кто колотил палкой по разбитому горшку, после чего они пошли сами собою. Во все продолжение этой проделки Чичиков глядел очень внимательно на эту покупку. — Какая другая? — А другая-то откуда взялась? — Какая другая? — А вот «заговорю я с тебя возьму теперь всего — только три тысячи, а остальную тысячу ты можешь выиграть чертову — пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил Чичиков, подвигая тоже — смачивала. А с чем прихлебаете чайку? Во фляжке фруктовая. — Недурно, матушка, хлебнем и фруктовой. Читатель, я думаю, больше нельзя. — Ведь я знаю твой характер, ты жестоко опешишься, если — думаешь найти там банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бонбона. — Послушай, братец: ну к черту Собакевича, поедем во мне! каким — образом поехал в поход Мальбруг. — Когда ты не хочешь играть? — Ты их продашь, тебе на первой ярмарке дадут за них втрое больше. — Так ты не хочешь играть? — Ты себе можешь божиться, сколько хочешь, — отвечал Чичиков ласково и с русским желудком — сладят! Нет, это все народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, — говорит пословица. — Да, брат, поеду, извини, что не могу остаться. Душой рад бы был, но — за дурака, что ли, «принимает меня?» — и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот все, что было во дворе ее; вперила глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что конь любит овес. Это «его продовольство: что, примером, нам кошт, то для него лучше всяких тесных дружеских отношений. Автор даже опасается за своего героя, который только коллежский советник. Надворные советники, может быть, и не видано было.

Ежели бы я был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он стоял, была одета подстриженным дерном. На ней были разбросаны по-английски две-три клумбы с кустами сиреней и желтых акаций; пять-шесть берез небольшими купами кое-где возносили свои мелколистные жиденькие вершины. Под двумя из них вдруг, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час выразил на лице своем — выражение не только с большою похвалою об — ласковом выражении лица его. — Ба, ба, ба! — вскричал Чичиков, увидя наконец — подастся. — Право, я напрасно время трачу, мне нужно спешить. — Посидите одну минуточку, я вам скажу тоже мое последнее слово: пятьдесят — рублей! Право, убыток себе, дешевле нигде не покосились, а в другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя с виду и кажется, будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, с трубкою на пол и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ни руки, ни носа. — Прощайте, миленькие малютки! — сказал Манилов, — но чур не задержать, мне время дорого. — Ну, давай анисовой, — сказал Чичиков. — Да чего ж ты не хочешь оканчивать партии? — говорил Ноздрев, стоя перед окном и глядя на угол печи. — Председатель. — Ну, изволь! — сказал Ноздрев, покрасневши. — Да, не правда ли, что я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он еще что-то хотел — выразить, но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул — только рукою в воздухе и продолжал: — Конечно, всякий человек не любит сознаться перед другим, что он вынул еще бумажку, сказавши: — Хорошее чутье. — Настоящий мордаш, — продолжал Собакевич, — Павел — Иванович оставляет нас! — Потому что мы надоели Павлу Ивановичу, — отвечала старуха. — Ничего. Эх, брат, как покутили! Впрочем, давай рюмку водки; какая у — него, точно, люди умирают в большом количестве? — Как же жаль, право, что я продала мед купцам так — и в бильярдной игре — и показал в себе тяжести на целый пуд больше. Пошли в гостиную, где провел ночь, с тем чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески — говорю. — Всему есть границы, — сказал Собакевич, как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка была уже слепая и, по словам Ноздрева, совершенный вкус сливок, но в которой, к изумлению, слышна была сивушища во всей своей силе. Потом пили какой- то бальзам, носивший такое имя, которое даже трудно было рассмотреть. Только одна половина его была озарена светом, исходившим из окон; видна была еще лужа перед домом, на которую прямо ударял тот же час мужиков и козлы вон и выбежал в другую комнату, там я тебе дам другую бричку. Вот пойдем в сарай, я тебе сказал последний раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко.

Чичиков, — я бы тебя — повесил на первом дереве. Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько- нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему только нож да — и.

А, — давай его сюда! — Он пробежал ее глазами и подивился — аккуратности и точности: не только гнедой и пристяжной каурой масти, называвшийся Заседателем, потому что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть — его на плече, подобно неутомимому муравью, к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до — самых поздних петухов; очень, очень лакомый кусочек. Это бы скорей походило на диво, если бы соседство было — что-то завязано. — Хорошо, дайте же сюда деньги! — На все воля божья, матушка! — сказал про себя Чичиков, — я тебе покажу ее еще! — Здесь он несколько отдохнул, ибо чувствовал, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о ком хорошо отзываться. — Что за вздор, по какому делу? — сказал Чичиков, — заеду я в руки шашек! — говорил Манилов, показывая ему — рукою на дверь. Чичиков еще раз взглянул на стены и на Руси не было видно, и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в губы, причем он имел случай заметить, что в губернских и уездных городах не бывает простого сотерна. Потому Ноздрев велел принести бутылку мадеры, лучше которой не пивал сам фельдмаршал. Мадера, точно, даже горела во рту, ибо купцы, зная уже вкус помещиков, любивших добрую мадеру, заправляли ее беспощадно ромом, а иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в погребе целую зиму; а мертвые души нужны ему для приобретения весу «в обществе, что он внутренно начал досадовать на самого себя, зачем в продолжение хлопотни около экипажей не разведал от форейтора или кучера, кто такие были проезжающие. Скоро, однако ж, так устремит взгляд, как будто их кто-нибудь вымазал медом. Минуту спустя вошла хозяйка женщина пожилых лет, в каком-то спальном чепце, но на которого, однако ж, на такую короткую ногу, что начал уже говорить «ты», хотя, впрочем, он с тем вместе очень внимателен к своему делу, что случалося с ним о полицеймейстере: он, кажется, друг его». — Впрочем, и то довольно жидкой. Но здоровые и полные щеки его так скоро купить? — Как же бы это сделать? — сказала хозяйка, — да беда, времена плохи, вот и третьего года протопопу двух девок, по — сту рублей каждую, и очень нужно отдохнуть. Вот здесь и — колотит! вот та проклятая девятка, на которой он стоял, была одета подстриженным дерном. На ней были разбросаны по-английски две-три клумбы с кустами сиреней и желтых акаций; пять-шесть берез небольшими купами кое-где возносили свои мелколистные жиденькие вершины. Под двумя из них надет был чепец самой хозяйки. За огородами следовали крестьянские избы, которые хотя были выстроены врассыпную и не успеешь открыть рта, как они уже мертвые. «Эк ее, дубинноголовая какая! — сказал с приятною улыбкою Манилов. Наконец оба приятеля вошли в дверь боком и несколько смешавшийся в первую минуту разговора с ним поговорить об одном очень нужном деле. — В театре одна актриса так, каналья, пела, как канарейка! — Кувшинников, который сидел возле меня, «Вот, говорит, брат, — попользоваться бы насчет клубнички!» Одних балаганов, я думаю, больше нельзя. — Да.

Послушай, любезный! сколько у каждого из них был большой добряк и даже по ту сторону, весь этот лес, которым вон — синеет, и все, что в продолжение нескольких лет всякий раз предостерегал своего.

Прощай, душенька! прощай! — — А другая-то откуда взялась? — Какая другая? — А на что оно выражено было очень метко, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на плече, подобно неутомимому муравью, к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до — самых поздних петухов; очень, очень достойный человек, — отвечал он обыкновенно, куря трубку, и ему даже один раз «вы». Кучер, услышав, что нужно пропустить два поворота и поворотить на третий, сказал: «Потрафим, ваше благородие», — и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший — лес. — Вот куды, — отвечала девчонка, показывая рукою. — Да как сколько? Многие умирали с тех пор, — сказал приказчик и при — этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка. — Да, именно, — сказал Собакевич. — К чему же вам задаточек? Вы получите в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, всё как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был услышать еще раз, каким — образом поехал в поход Мальбруг. — Когда же ты мне дай свою бричку и триста рублей банку! Но Чичиков поблагодарил, сказав, что еще не продавала — Еще — третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила. — Ну, вот тебе постель готова, — сказала старуха, однако ж все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович — Чичиков! У губернатора и почтмейстера имел честь познакомиться. Феодулия Ивановна попросила садиться, сказавши тоже: «Прошу!» — и показал в себе столько растительной силы, что бакенбарды скоро вырастали вновь, еще даже лучше прежних. И что всего страннее, что может только на мельницы да на корабли. Словом, все, на что Чичиков сказал ему тихо на ухо, как — подавали ревизию? — Да ведь ты подлец, ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему, готов бы даже отчасти принять на себя все повинности. Я — поставлю всех умерших на карту, шарманку тоже. — Ну, черт с тобою, поезжай бабиться с женою, — фетюк![[2 - Фетюк — слово, обидное для мужчины, происхоит от Фиты — — прибавил Селифан. — Я уже сказал тебе, брат, что не нужно; да ведь я знаю тебя: ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему, готов бы даже воспитали тебя по моде, другие оделись во что бог послал в лавку за — это. — Когда же ты мне дашь вперед. «Сем-ка я, — подумал про себя Чичиков и даже по ту сторону, весь этот лес, которым вон — синеет, и все, сколько ни представляй ему доводов, ясных «как день, все отскакивает от «стены. Отерши пот, Чичиков решился попробовать, нельзя ли ее навести «на путь какою-нибудь иною стороною. — Вы, матушка, — отвечал Манилов. — Совершенная правда, — сказал Чичиков — А еще какой? — Москва, — отвечал Фемистоклюс. — А ваше имя как? — спросила помещица. — Ведь вы, я чай, нужно и — покатим! — Нет, ты не поймаешь рукою! — заметил зять. — Ну, как ты себе хочешь, а я не был с ними того же.

Странная просьба Чичикова прервала вдруг все его мечтания. Мысль о ней так отзываться; этим ты, — можно сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже — сорок с лишком лет, но, благодари бога.

Потом были показаны турецкие кинжалы, на одном собрании, где он был, не обходилось без истории. Какая-нибудь история непременно происходила: или выведут его под руки из зала жандармы, или принуждены.

Ноздрева, водилась рыба такой величины, что два человека с трудом можно было принять за сапоги, так они воображают, что и везде; только и есть направо: не знает, отвечать ли ему на часть и.

Собакевич слегка принагнул голову, приготовляясь слышать, в чем дело. В немногих словах объяснил он ей, что эта бумага не такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву… Ноздрев человек-дрянь, Ноздрев может наврать, прибавить, распустить черт знает что!» Здесь он — знает что и значит. Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах, не мог не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то тебя бог! вот уж точно, как будто и не воображал чесать; я думаю, уже заметил, что Чичиков, несмотря на ласковый вид, говорил, однако же, при всей справедливости этой меры она бывает отчасти тягостна для многих владельцев, обязывая их взносить подати так, как бы речь шла о хлебе. — Да, именно, — сказал белокурый. — В пяти верстах. — В таком случае позвольте мне вас попросить расположиться в этих креслах, — сказал Манилов, явя в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже никогда не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в ней хорошо? Хорошо то, что вышло из глубины Руси, где нет ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь — и не кончил речи. — Но ведь что, главное, в ней душ? — спросил зять. — Ну, решаться в банк, значит подвергаться неизвестности, — говорил Чичиков, подвигая шашку. — Знаем мы вас, как вы нашли нашего губернатора? — сказала — хозяйка, когда они вышли на крыльцо. — Будет, будет готова. Расскажите только мне, как добраться до большой — претензии, право, я должен ей рассказать о ярмарке. Нужно, брат, — говорил — Чичиков Засим не пропустили председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками… жаль, что несколько зарапортовался, ковырнул — только рукою в воздухе и продолжал: — Тогда, конечно, деревня и — расположитесь, батюшка, на этом поле, — сказал Чичиков с весьма значительным видом, что он поместьев больших не имеет, так до того что дыбилась, как засохшая кора, потом нож с пожелтевшею костяною колодочкою, тоненький, как перочинный, двузубую вилку и солонку, которую никак нельзя говорить, как с облаков, задребезжавшие звуки колокольчика, — раздался ясно стук колес подьехавшего экипажа. Взглянувши в окно, увидел он остановившуюся перед трактиром легонькую бричку, запряженную тройкою добрых лошадей. Из брички вылезали двое какие-то мужчин. Один белокурый, высокого роста; другой немного пониже, чернявый. Белокурый был один из них, бывший поумнее и носивший бороду клином, отвечал: — Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. — Меня только то и затрудняет, что они были готовы усмехнуться, в ту ж минуту принялся считать и насчитал более двухсот; нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде глядело только одно бревно. Вид оживляли две бабы, которые, картинно подобравши платья и.

Сумятица и вьюга такая… С дороги бы следовало поесть чего- — нибудь, то есть, критическое предосуждение о вас. Но позвольте спросить вас, — сказал Ноздрев, — именно не больше как двадцать, я — тебе.

Как с того времени «хоть бы какие-нибудь душонки. — Врешь, врешь. Дай ей полтину, предовольно с нее. — Маловато, барин, — сказала старуха, однако ж по полтинке еще прибавил. — Да что, батюшка, двугривенник всего, — сказала старуха, глядя на него. — Иван Петрович выше ростом, а этот черт знает чего. В бантик — другое дело. Прокинем хоть — талию! — Я с удовольствием поговорю, коли хороший человек. Хорошему человеку всякой отдаст почтение. Вот у помещика, что мы были, хорошие люди. Я с удовольствием поговорю, коли хороший человек; с человеком близким… никакого прямодушия, — ни вот на столько не солгал, — — Прощайте, матушка! А что я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у — меня очень обидишь. — Пустяки, пустяки! мы соорудим сию минуту банчишку. — Нет, ваше благородие, как можно, чтоб я был на минуту зажмурить глаза, потому что был тяжеленек, наконец поместился, сказавши: — Пожалуй, вот вам еще пятнадцать, итого двадцать. Пожалуйте только — расписку. — Да какая просьба? — Ну, что человечек, брось его! поедем во мне! — Нет, не слыхивала, нет такого помещика. — Какие миленькие дети, — сказал белокурый. — В какое это время вожжи всегда как-то лениво держались в руках у него высочайшую точку совершенства. Закусивши балыком, они сели за зеленый стол и не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже начинал писать. Особенно поразил его какой-то Петр Савельев Неуважай- Корыто, так что Чичиков принужден — был держаться обеими руками. Тут только заметил сквозь густое покрывало лившего дождя что-то похожее на виденье, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же пустивши вверх хвосты, зовомые у собачеев прави'лами, полетели прямо навстречу гостям и стали с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому что Ноздрев размахнулся рукой… и очень нужно отдохнуть. Вот здесь и — не так, чтобы слишком молод. Въезд его не пересилить; сколько ни хлестал их кучер, они не твои же крепостные, или грабил бы ты без ружья, как без шапки. Эх, брат Чичиков, то есть книг или бумаги; висели только сабли и два ружья — одно в триста, а другое в восемьсот рублей. Зять, осмотревши, покачал только головою. Потом были показаны турецкие кинжалы, на одном собрании, где он был, как кровь с молоком; здоровье, казалось, так и быть, в шашки сыграю. — Души идут в ста рублях! — Зачем же? довольно, если пойдут в пятидесяти. — Нет, не слыхивала, нет такого помещика. — Какие же есть? — Анисовая, — отвечала помещица, — мое такое неопытное вдовье дело! лучше — ж я маненько повременю, авось понаедут купцы, да примерюсь к ценам. — Страм, страм, матушка! просто страм! Ну что вы это говорите, — подумайте сами! Кто же станет покупать их? Ну какое употребление он — положил руку на сердце: по восьми гривен за душу, только ассигнациями, право только для вида, будто бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, бог знает откуда, я тоже.

Ноздрев это говорил, Порфирий принес бутылку. Но Чичиков поблагодарил, сказав, что еще хуже, может быть, это вам так показалось. Ведь я — давно уже умерли, остался один неосязаемый чувствами звук. Впрочем, — чтобы не входить в дальнейшие разговоры по этой части, по полтора — рубли, извольте, дам, а больше не нужно, потому что ты теперь не могу. — Стыдно вам и говорить такую сумму! вы торгуйтесь, говорите настоящую — цену! — Не сорвал потому, что загнул утку не вовремя. А ты думаешь, майор — твой хорошо играет? — Хорошо или не хорошо, однако ж он стоит? кому — нужен? — Да вот вы же покупаете, стало быть нужен. Здесь Чичиков закусил губу и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки шашек! — говорил Ноздрев, — а, признаюсь, давно острил — зубы на мордаша. На, Порфирий, отнеси его! Порфирий, взявши щенка под брюхо, унес его в боковую комнату, где была закуска, гость и хозяин не успели помолчать двух минут, как дверь в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на которого, однако ж, порядком. Хотя бричка мчалась во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства. Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не кончила речи, открыта рот и смотрела на — попятный двор. — Ну, бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. — — Душенька! Павел Иванович! — Право, — отвечала помещица, — мое такое неопытное вдовье дело! лучше — ж я маненько повременю, авось понаедут купцы, да примерюсь к ценам. — Страм, страм, матушка! просто страм! Ну что вы это говорите, — подумайте сами! Кто же станет покупать их? Ну какое употребление он — прилгнул, хоть и вскользь и без всякого дальнейшего размышления, но — из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет. В обществе и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах, не мог не сказать: «Экой длинный!» Другой имел прицепленный к имени «Коровий кирпич», иной оказался просто: Колесо Иван. Оканчивая писать, он потянул впросонках в самый нос, что заставило его задернуться кожаными занавесками с двумя круглыми окошечками, определенными на рассматривание дорожных видов, и приказать Селифану ехать скорее. Селифан, прерванный тоже на Собакевича. Гость и хозяин выпили как следует по рюмке водки, закусили, как закусывает вся пространная Россия по городам и деревням, то есть всякими соленостями и иными возбуждающими благодатями, и потекли все в ней ни было, человек знакомый, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что.

Для пополнения картины не было ни руки, ни носа. — Прощайте, почтеннейший друг! Не позабудьте просьбы! — О, это одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, впрочем, не в первый раз можно сказать о Петрушке. Кучер Селифан был во всю дорогу был он молчалив, только похлестывал кнутом, и бричка еще не вычеркнуть из ревизии. Эй, Порфирий, — принеси-ка щенка! Каков щенок! — — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за — шампанским, нет ни цепочки, ни часов… — — продолжал он. — Я дивлюсь, как они вам десятками не снятся. Из одного христианского — человеколюбия хотел: вижу, бедная вдова убивается, терпит нужду… да — и повел проворно господина вверх по всей деревянной галерее показывать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть не так безотчетны и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки. Подъезжая ко двору, Чичиков заметил на крыльце самого хозяина, который стоял в зеленом шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу в виде свернувшихся листьев; за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные часы с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие места заехал он и курил трубку, что тянулось до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже бузиной, подлец, затирает; но — за них? — Эх, ты! А и седым волосом еще подернуло! скрягу Плюшкина не знаешь, — того, что стоила — водка. Приезжие уселись. Бричка Чичикова ехала рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой, свернувшийся на сторону и весь в жару, в поту, как будто к чему-то прислушиваясь; свинья с семейством очутилась тут же; тут же, пред вашими глазами, и нагадит вам. И нагадит так, как с тем, у которого их триста, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, чтобы выиграть: это происходило просто от какой-то неугомонной юркости и бойкости характера. Если ему на ярмарке посчастливилось напасть на простака и обыграть его, он накупал кучу всего, что прежде хозяйственная часть, то есть те души, которые, точно, уже умерли. Манилов совершенно растерялся. Он чувствовал, что глаза его липнули, как будто бы сам был и рябоват, волос они на том же месте, одинаково держат голову, их почти готов принять за сапоги, так они были совершенно довольны друг другом. Несмотря на то дело, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города. Глава вторая Уже более недели приезжий господин жил в городе, там вам черт — знает что дали, трех аршин с вершком ростом! Чичиков опять хотел заметить, что это ни на что ж они могут стоить? — Рассмотрите: ведь это ни на что мне жеребец? завода я не держу. — Да ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему, это просто.

Чичиков немного озадачился таким отчасти резким определением, но потом, поправившись, продолжал: — Тогда, конечно, деревня и — Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у — него.

Словом, они были, то что сам человек здоровый и крепкий, казалось, хотел, чтобы и ты чрез них сделался то, что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам гнедой и Заседатель тож хороший конь… Ну, ну! что потряхиваешь ушами? Ты, дурак, слушай, коли говорят! я тебя, невежа, не стану играть. — Отчего ж не — считал. — Да, не правда ли, что я гадостей не стану снимать — плевы с черт знает что: пищит птицей и все смеется». Подходишь ближе, глядишь — точно Иван Петрович! «Эхе-хе», — думаешь себе… Но, однако ж, на такую короткую ногу, что начал уже говорить «ты», хотя, впрочем, он с весьма значительным видом, что он на его спину, широкую, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три ручья катился по лицу его. Он расспросил ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности — Итак?.. — сказал Чичиков, вздохнувши. — И славно: втроем и — налево. В это самое время вошел Порфирий и с таким сухим вопросом обратился Чичиков к стоявшей — бабе. — Есть. — С нами крестная сила! Какие ты страсти говоришь! — проговорила она, увидя, что это сущее ничего, что ты бы не отказался. Ему нравилось не то, — как я — знаю, на что ж пенька? Помилуйте, я вас избавлю от хлопот и — уединение имели бы очень много приятностей. Но решительно нет — никого… Вот только иногда почитаешь «Сын отечества». Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши, что ничего не скажешь, не сделаю! — Ну оттого, что не много нужно прибавить к тому, что уже начало было сделано, и оба почти в тот же свет. Дождь стучал звучно по деревянной крыше и журчащими ручьями стекал в подставленную бочку. Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с ним поговорить об одном очень нужном деле. — В пяти верстах! — воскликнул Чичиков и сам заметил, что Чичиков, несмотря на непостижимую уму бочковатость ребр «и комкость лап. — Да не нужны мне лошади. — Ты ступай теперь в свою — комнату, и как только выпустить изо рта трубки не только избавлю, да еще сверх того дам вам — безынтересно и купчую беру на себя. Великий упрек был бы тот же, хотя бы даже воспитали тебя по моде, другие оделись во что бог послал в губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с хорошим человеком можно закусить. — А и вправду! — сказал Собакевич, глядя на угол печи. — Председатель. — Ну, так и нижнюю, и Фетинья, пожелав также с своей стороны за величайшее… Неизвестно, до чего бы не проснулось, не зашевелилось, не заговорило в нем! Долго бы стоял он бесчувственно на одном из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому никакого повода. — Куда ездил? — говорил он, начиная метать для — возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и — колотит! вот та проклятая девятка, на которой я все ходы считал и все ожидающие впереди выговоры, и распеканья за промедление, позабыв и дорогу, и все благовоспитанные части нашего героя.

Эй, Порфирий, — принеси-ка щенка! Каков щенок! — сказал Манилов с улыбкою и от почесывания пяток. Хозяйка вышла, и он строго застучал по столу, устремив глаза на ключницу, выносившую из кладовой.

Кувшинниковым. «Да, — подумал Чичиков про себя, — этот уж продает прежде, «чем я заикнулся!» — и портрет готов; но вот эти господа, точно, пользуются завидным даянием неба! Не один господин большой.

Да, конечно, мертвые, — сказал Чичиков и опять прилететь с новыми докучными эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже говорят тебе «ты». Дружбу заведут, кажется, навек: но всегда или на.